ACIS

 

список статей

Автор (источник): Стас
Опубликовано: 2009-01-28

Дата похода: 01.11.2008

 

О чём молчат подземелья
 

 

Эта жуткая история случилась со мной уже довольно давно, и я с радостью хотел бы забыть о ней, но память, неумолимо, вновь и вновь возвращает моё воображение в те ставшие для меня самыми страшными в моей жизни, июльские дни 2005 года. Вот и сейчас, проснувшись в холодном поту от давно преследуемого меня кошмара дождливой осенней ночью, я всё-таки решился взяться за перо и, насколько мне позволяет умение, наконец, выплеснуть всё накопившееся за эти годы у меня внутри на бумагу и представить на суд читателю.
На улице стоял самый обычный летний денёк. По лазурно-голубому небу, на север проплывали небольшие облака, похожие на свалявшиеся кусочки ваты, пели птицы, зеленели деревья и трава. Всё кругом ласкало и взгляд, и слух. В таких случаях принято говорить «ничего не предвещало беды»…
На автовокзале я сел в старенький потрепанный ПАЗик, следующий по маршруту № 4 и отправился в своё долгое, наполненное приключениями путешествие. Вот уже позади остался город. Проехав по шоссе, протянувшемуся среди засеянных пшеницей полей, автобус въехал в посёлок со старым татарским названием Аджи-Мушкай, что в переводе с тюркского языка означает серый горький камень. Доехав до остановки «музей», я покинул душный автобус, битком набитый едущими на свои загородные дачи потными пенсионерами, и полной грудью вдохнул пахнущий нагретыми на солнце травами воздух. Вокруг всё было как обычно: медленно прохаживались туда-сюда распаренные жарким крымским солнцем туристы, суетливо бегали к мемориалу и обратно неутомимые сотрудники музея, также буднично торговали своими сувенирами «чёрные археологи». Пройдя мимо величественных стел мемориала Героям Аджимушкая и оставив всю эту суету позади, я оказался в небольшом заросшем бурьяном распадке. Отсюда не было слышно ни рёва проезжающих автомобилей, ни ругани неудачливых туристов, не попавших на экскурсию в музей, ни плача детишек, которых контролёр не пустил «под землю». Только стрекотание кузнечиков и тихий шелест качаемой лёгким ветром травы.
Я удобно примостился на нагретой солнцем глыбе известняка, развязал свой старый, любимый вещмешок и достал из него бумаги. Здесь, в одиночестве, я хотел хорошенько обдумать свою новую статью о древне-караимских могилах, которые нередко встречались тут, в Центральных Аджимушкайских каменоломнях.
Как только, надев очки, я погрузился в свои мысли, то вдруг боковым зрением заметил, как со стороны музея ко мне приближается человеческая фигурка:
– Ох уж эти туристы! – с досадой подумал я – Никуда от них не скроешься!
Сунув рукописи обратно в вещмешок, я хотел было удалиться и пройти ещё дальше к старому карьеру, как вдруг услышал окрик:
– Мужчина! Мужчина, (ёб вашу мать!!!)
Моё воспитание не позволяло мне просто так взять, развернуться и уйти, поэтому я хоть и был сильно раздражён, всё же остался на месте. Ко мне, ловко перепрыгивая торчащие из травы камни, спешил молодой человек. На вид ему было лет 30-40. Он был одет в ярко-жёлтый комбинезон, побрит наголо. На лице его красовались лихо, по-казацки закрученные вверх чёрные усы, а на плече болтался большущий полупустой рюкзак.
– Мужчина, – сказал он, приблизившись ко мне, – скажите, пожалуйста, вы местный?
– Да, – ответил я, – и что с того?
– Мужчина, пожалуйста, не могли бы вы показать мне какой-нибудь вход в пещеры?
– Катакомбы. – Поправил я его.
– Ах да, катакомбы!
Всем своим видом я демонстрировал ему то, что не имею ни малейшего желания показывать ему что-либо. Поняв это, он с мольбой посмотрел мне в глаза и продолжил:
– Пожалуйста! Дед мой воевал тут! Мне очень надо! Дед велел…
– Дед, говорите? – сказал я, нарочито безразличным тоном, чтобы предать себе ещё большей значимости.
– Да, да! Дед умер, документы он во время войны тут оставил.
Он достал из кармана сложенный вчетверо пожелтевший листок бумаги, на нём простым карандашом от руки была набросана какая-то схема.
– Ну, раз дед, то покажу, – сказал я уже более снисходительным тоном, – а я-то подумал, что вы какой-то турист, понимаете.
– Да нет же! Вот… – что-то бормотал он, всё ещё не веря своему счастью.
– Ну, ладно, пойдёмте, – сказал я и бодро пошагал в сторону одного из известных только мне входов в катакомбы.
Я отлично знал эти каменоломни. Еще будучи сорванцом, я со своими сверстниками проводил тут немало времени. Мы играли в прятки, бегали по всем каменоломням на одних только спичках. Из Центральных – в Малые, оттуда в Нигриевские (что под «трёхбраткой»), а из них уже и в Булганакские. Как и полагается всем мальчишкам, ищущим приключения, мы тоже разбирали завалы и нередко находили в них ружья, гранаты, складные операционные столы и даже останки людей. Один раз нам удалось отыскать зарытый в тырсу чемодан с какими то документами. Дотащив его домой, я спрятал чемодан на чердаке, но вскоре мои родители его обнаружили и, испугавшись грифа «СЕКРЕТНО», стоявшего на папках, сожгли их все до одной между времянкой и туалетом. Что поделать, времена тогда были такие.
Именно в этих каменоломнях четыре долгих года сражались с врагом доблестные советские партизаны. Тут же сложил свою голову в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками и юный патриот, пионер-герой Володя Дубинин. Его, фашистские изверги расстреляли из фаустпатрона прямо возле выхода в карьер.
– Вот мы и пришли! – добродушно сказал я, указывая рукой на еле просматриваемый за зарослями ежевики вход в катакомбы.
– Спасибо вам большое! – рассыпался в благодарностях мой попутчик.
– Да не за что! Что ж я, не понимаю что ли, дед – это святое! – ответил я, собираясь идти обратно.
Но вдруг, мой новый знакомый неожиданно предложил мне:
– А пойдёмте со мной, вдвоём оно как-то веселее будет.
Поняв, что молодой человек боится один заплутать, я, немного подумав, согласился, ведь мне ещё раз предоставлялась неплохая возможность блеснуть своим знанием выработки и её истории. Бог с ней, со статьёй, думал я, будет ещё время дописать.
– Ну что ж, почему бы и нет, пойдёмте.
– Вольдемар! – улыбаясь, протянул мне свою довольно крепкую руку мой новый знакомый.
– Евгений Борисович, - ответил я и сжал его ладонь в своей не менее крепкой руке.
Познакомившись таким образом, продираясь сквозь колючие кусты ежевики, мы спустились в тёмную прохладу каменоломен. Я сразу же почувствовал слабо различимый запах газа, который за все эти годы, прошедшие после войны, ещё не до конца выветрился. В горле запершило. Вольдемар достал из рюкзака большой аккумуляторный фонарь. Я к походу под землю не готовился, поэтому осветительных приборов у меня с собой не было, но предусмотрительный Вольдемар вручил мне «жучка», которого он взял с собой на всякий случай, про запас. Немного постояв у входа, чтобы глаза привыкли к темноте, мы двинулись в глубь штолен. С потолка медленно струилась тырса, под ногами звенели стреляные гильзы, перекатывались оборонительные рубашки от гранат, тихо похрустывали человеческие косточки…
Сколько мы ходили – двадцать минут или час? Тут, под землёю, время тянется совсем по-другому. Вольдемар иногда останавливался, доставал из кармана свой чертёж и что-то прикидывал в уме, пытаясь определить направление, в котором нам следует двигаться дальше. Я, чувствуя своё явное превосходство в знании каменоломен, лишь ехидно улыбался, прищурив глаза и поглаживая свою бороду. Следя за его дилетантскими действиями, я даже в насмешку прозвал его про себя Волькой.
Когда мы были уже на третьем ярусе Центральных каменоломен, Волька вдруг неожиданно просветлел, видимо, расположение целиков совпало с каракулями на его жалкой бумажонке. Я то знал, что ничего нового для меня он тут не найдёт, мы давно уже всё тут перекопали. Но, как оказалось, даже такие опытные профессионалы как Я иногда могут ошибаться.
– Вот оно! Вот оно!!! – радостно закричал Вольдемар, раскидывая небольшие обрезки известняка, наваленные под стенкой.
На целике химическим карандашом был нарисован какой-то плохо различимый рисунок. Присмотревшись, я увидел изображение товарища Сталина. Склонившись, он бережно окапывал лопатой небольшой саженец.
– Странный сюжет, – мелькнуло у меня в голове, – как же это я сам раньше не замечал этого рисунка.
Нарисовано было довольно хорошо, в штрихах явно чувствовалась рука мастера.
– Нравится? – улыбнувшись, спросил меня Вольдемар, заметив, что я заинтересовался рисунком, – дед мой рисовал! Он до войны учителем рисования в школе работал.
– Не плохо, не плохо, есть к чему стремиться, – с завистью покачал я головой, что-что, а рисовал я немного хуже Волькиного деда.
Не дожидаясь моего ответа, Вольдемар уже начал разбирать сложенную прямо возле рисунка бутовку. Камни полетели во все стороны, один даже чуть не зацепил меня.
– Чего это ему в голову взбрело, – подумал я и вдруг вспомнил! Когда он просил показать ему какой-нибудь вход, он что-то говорил о дедовых документах. Тут уже и мне стало любопытно. Встав рядом с Вольдемаром, я принялся помогать ему отшвыривать камни. Разбирая бут, я представлял себе, что сейчас увижу медицинскую биксу с партбилетами, или какую-нибудь старую запыленную папку. Но увидеть то, что я увидел всего через несколько минут я ни как не ожидал!
За бутовкой сначала открылось совсем небольшое отверстие, с каждым выброшенным камнем оно становилось всё шире и шире пока я с огромным изумлением вдруг не увидел идущую куда-то вдаль тёмную штольню! В давние времена, она была кем-то отгорожена грудой каменных обрезков от основной системы и до сих пор оставалась неисследованной. Протиснувшись в проделанное нами отверстие, мы попали в какую-то совершенно иную выработку. Стены её были не резаными, как я привык видеть, а каким то диковинным старинным инструментом вытесаны в толще камня. Возможно, этот ход ещё во времена глубокой античности прорубили древние скифы!
Эмоции с головой захлестнули меня, ведь возможно именно сейчас мы стояли на пороге величайшего научного открытия, которое потрясёт весь научный мир! От радости я впал в какое-то неописуемое состояние эйфории. Волька, с которым я познакомился всего каких-то пару часов назад, вдруг показался мне самым родным на Свете человеком. Я закричал ему прямо в ухо:
– Вольдемар! Дорогой вы мой человек! Вы хоть представляете себе на…
Схватив его за руку, я хотел провальсировать с ним вдоль по штольне, но в потёмках зацепился за что-то ногой и рухнул на пол выработки, больно ударившись коленкой о камень.
– Что ж вы так, в самом деле, Евгений Борисович! – сказал Вольдемар, протягивая мне руку.
Опираясь на неё, я поднялся на ноги и осветил тот предмет, за который только что зацепился.
– Да! Даже тут они побывали, – с досадой сказал я, потирая ладонью ушибленное колено.
Перед нами, на полу лежал пустой баллон из-под газа, которым фашисты травили партизан. Эта мрачная находка немного поубавила мой пыл, и мы, молча глядя под ноги, пошли прочь от этого места на встречу неизвестности.
Пройдя какое-то расстояние, показавшееся мне довольно-таки длинным, мы, в лучах своих фонарей вдруг увидели ужасную картину: примерно в десяти метрах от нас, штольню преграждала большая железная дверь. Из бойниц, расположенных по обе стороны от неё, на нас угрожающе смотрели дула двух пулемётов. А на полу, скорчившись в неестественных позах, лежали скелеты нескольких человек. Вольдемар, шедший впереди меня, знаком показал остановиться. Своим мощным фонарём он осветил всю штольню. В нескольких шагах от него на полу стояла деревянная бочка. Пошарив внутри рукой, он вытащил из неё набитый патронами советский патсумок. Хорошо размахнувшись, он бросил его в дверь и упал на пол. На всякий случай, я сделал то же самое. Патсумок с силой ударился о дверь, патроны полетели в разные стороны, раздался громкий металлический звук – бом-м-м. Но пулемёты молчали. Путь открыт!
К нашему счастью, а может быть и к несчастью, дверь оказалась закрытой не до конца. Видимо, кто-то из тех, чьи останки лежали сейчас перед нами на полу, в последний момент сунул между стеной и дверью игрушечную швейную машинку. Таких машинок я находил в каменоломнях не мало.
Пока Вольдемар возился с дверью, я присел на корточки возле одного из скелетов, и подобранным тут же обломком кавалерийской сабли стал ковырять его. Здесь, в каменоломнях, останки людей я видел не впервые, но эти показались мне довольно странными. Сначала я подумал, что это скелет ребёнка лет десяти-двенадцати.
– Вот откуда машинка, – подумал я.
Но когда в кармане полуистлевшей гимнастёрки я нашёл удостоверение личности, то в серьёз задумался. Там чёрным по белому было написано: «Боец такой-то, 1901 года рождения…» это означало, что этому человеку на момент гибели было не менее сорока лет. Останки принадлежали одному из карликов-диверсантов! О них уже как-то писал мой коллега, замечательный человек профессор Киевского университета, доктор исторических наук А.А. Крюковский. Это был один из самых законспирированных отрядов спецназначения времён ВМВ, состоящий из клоунов, циркачей и педерастов.
– Какие ещё неожиданности ждут меня сегодня? – подумал я.
Наконец, Вольдемар при помощи какой-то железяки справился с дверью, и она с грохотом, осыпая нас ржавчиной, отъехала в сторону.
За дверью всё было почти так же, как и перед ней, но штольня тут была уже не прямая, а с разветвлениями и лабиринтами. Волька медленно ступал вперёд, внимательно осматривая стены, придерживаясь, почему-то, левой стороны. Я не спеша следовал за ним, иногда заглядывая в повороты и тупики. В одном из таких поворотов, в слабом свете «жука» я заметил какую-то тёмную фигуру у стены. Подойдя поближе, я в ужасе отпрянул. Передо мной стоял скелет немецкого офицера в чёрном плаще. Его рука в засохшей кожаной перчатке застыла в фашистском приветствии. На поясе офицера висела кобура, в ней поблёскивал воронёным металлом новенький, ещё в смазке «Вальтер» с патроном в патроннике. Что тут произошло? От чего он так застыл? Может газы? На всякий случай я достал носовой платок. Отойдя от шока и переборов страх, я потянулся рукою к кобуре. Скелет тут же осыпался вниз, превратившись в бесформенную груду костей. Отыскав в этой куче пистолет, я в втихаря завернул его в платок, и чтобы Волька не увидел, сунул в свой вещмешок.
Но Вольку мои исследования мало заботили. Он так же упорно продолжал рассматривать стенки расположенных слева от нашего маршрута целиков. Я, вдоволь насмотревшись на эту уже ставшую известной мне выработку, в приподнятом настроении просто ходил за ним по пятам, поедая леденцовые конфеты, которых я набрал с собой полные карманы. Я уже подумывал о том, что пора бы нам и возвращаться, сколько мы уже тут ходим – не понятно, а там, на верху, дома, меня ждал горячий борщ с пампушками и бутерброды с форшмаком. Несмотря на съеденное мною огромное количество леденцов, я изрядно проголодался, к тому же, хоть я и надел носки под сандалии, ноги мои уже сильно замёрзли. Ещё я думал о том, как приду сюда уже сам, без посторонних, а именно таким я и считал Вольдемара, и спокойно запечатлею всё на фотоплёнку, зарисую схемку, и дело в шляпе. Публикация в каком ни будь престижном журнале или научном сборнике мне обеспечена. Так, занятый своими мыслями я сразу и не заметил, как Волька вдруг остановился, как вкопанный, напротив одного из целиков.
– Нашёл… нашёл… – тихо повторял он, бормоча себе под нос.
– Что там такое?
Подойдя к нему, я из-за его спины глянул на стену. На ней был очень похожий на тот, что мы видели ранее рисунок, явно выполненный дедом Вольдемара. Тут тоже был нарисован Сталин. В одной руке он держал надкушенное яблоко и хитро подмигивал левым глазом.
Вольдемар упал на колени, вытащил из рюкзака складную сапёрную лопатку и начал разгребать смешанную с мелким бутом тырсу прямо под рисунком. Любопытство овладело мною, я присел рядом с ним и стал с интересом наблюдать за происходящим. К сожалению, помочь я ему ни чем не мог, свою лопатку я оставил дома. Через несколько минут упорного труда, лопатка Вольки со звоном стукнулась обо что-то железное. Лицо его просияло, а глаза заблестели так, что меня это даже немного насторожило, взгляд его показался мне сумасшедшим. Ещё немного покопав, он вытащил из своей закопушки небольшой железный ящичек. По его напряжённому лицу было видно, что ящик довольно тяжёл.
– Бумаги столько весить не будут, – отметил я про себя.
Шумно выдохнув, Волька опустил свою находку на кучку тырсы. В ящике что-то тихо звякнуло. Не обращая на меня совершенно никакого внимания, Вольдемар принялся молотить лопаткой по висящему на боку ящика заржавевшему навесному замку. Делал он это с таким энтузиазмом, что из-под лезвия лопатки иногда вылетали искры. Наконец, беспомощно брякнув, замок упал на пол. Дрожащими руками Вольдемар приподнял крышку сейфа. Скрипя заржавевшими петлями, она хоть и с трудом, но всё же поддалась.
Что увидел под ней Вольдемар я так до сих пор и не знаю. Взгляд его стал совсем безумным, а когда я перегнулся через крышку чтобы заглянуть в него, он с таким грохотом захлопнул её, что меня с перепугу аж передёрнуло.
– Что там, Вольдемар? – в недоумении спросил я, – Вы чего?
Он бросил на меня резкий колючий взгляд и небрежно так заявил мне:
– А вот это, папаша, уже не ваше дело!
– Ах, так! – закричал я, от негодования у меня аж дыхание перехватило, – Ах так! Значит, когда я вам вход показывал, я был Евгений Борисович, а теперь значит – папаша?! Так получается? Да?
Я был просто взбешён. Встав с колен, я стал бить ногой по полу так, чтобы тырса летела на Вольдемара.
– Ах, так, – в ярости кричал я, – ах ты, ты… Волдырь!
К сожалению, другие ругательства мне в голову не приходили.
Закрываясь одной рукой от летящей на него тырсы, второй Вольдемар кинул в меня свою раскладную лопатку. Она стукнулась о стену всего в нескольких сантиметрах от моей головы. Поняв, что так можно и до беды довести, я перестал обсыпать ставшего мне в одну секунду ненавистным Вольку, резко развернулся и зашагал прочь от него.
– Подумаешь, – думал я, – пусть сам возится тут со своим дедом. Чи не герой войны! Кутузов!
В гневе я шёл, не разбирая дороги, быстро шагая в сторону предполагаемого выхода, но, не пройдя и десяти метров, в темноте вдруг налетел на штабель каких-то ящиков, сложенных вдоль стены, и снова больно ударился уже ушибленным коленом об угол одного из них. От досады у меня аж слёзы на глаза навернулись, но чтобы не казаться слабым перед этим сопляком Волькой, я стерпел всё, даже ни разу не простонав.
Чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей и от тупой боли в колене, я откинул крышку одного из ящиков и заглянул в него. Я находился в таком возбуждённом состоянии, что даже не сильно удивился, когда увидел в нём ровно уложенные, завёрнутые в промасленную бумагу немецкие автоматы «шмайстер». Взяв один в руку, я резким движением сорвал с него бумагу. Автомат был без магазина. Склонившись над ящиком, я пошарил среди оставшихся в нём автоматов, но там патронов не оказалось. У стены напротив стояли такие же серые сундуки с нарисованными на них белой краской фашистскими орлами со свастиками в лапах. Открыв один из них, я увидел то, что искал – патроны.
– Сейчас я покажу этому выскочке кто тут главный, – думал я, вставляя «рожок» в автомат, – Сейчас он у меня спляшет, каналья!
Справившись со «шмайстером», я, чтобы напугать Вольку, направил дуло в темноту штольни, плотно сжал губы, зажмурился и надавил на спусковой крючок. Автомат, как живой встрепенулся в моих руках и издал длинную шумную очередь. Отдачей его ствол сильно задрало вверх. Такого я не ожидал. В детстве у меня был ППШ, но он стрелял ровно, а этот так сильно дёрнуло.
Выбивая целые фонтаны тырсы, пули прошли по стенам и по потолку штольни. И тут случилось непоправимое! Не выдержав выстрелов, старые своды вдруг затрещали и в следующую же секунду с невероятным грохотом обрушились, сопровождаемые клубами густой белой, как молоко, пыли. Пол ушёл из-под моих ног, стены затряслись. Едва я успел отскочить от штабелей ящиков, как их тут же накрыло многотонными глыбами известняка. Воздушной волной меня крепко ударило о целик, и я на какое-то время отключился.
Очнулся я от сильного приступа кашля, давившего меня. Видимо во время обвала я сильно надышался известковой пылью. В одной руке я нащупал «жука», несколько раз надавил на его кнопку и посветил по сторонам. Пыль ещё не осела, за её пеленой виднелись упавшие с потолка плиты ракушечника. Кругом были завалы. Выпустив «жучка» из рук, я безвольно опустил голову на камни и закрыл глаза. Всё тело будто бы налилось свинцом, я не мог больше пошевелить ни одним его членом. Мысли мелькали в голове одна мрачнее другой: что же я наделал, что я наделал! Чёрт дёрнул меня взять этот проклятый автомат. Что за ребячество, в самом-то деле. Бросил бы всё, да и пошёл бы себе спокойно домой, пусть этот негодяй сам бы потом выбирался, с третьего то яруса, а я посидел бы у входа и подождал. Долго ждать пришлось бы.
При мысли о доме сердце моё сжалось и стало совсем грустно. Что я тут делаю? Откуда взялся этот Вольдемар на мою голову? Вот сейчас он поймет, что я наделал, встанет, отряхнётся от пыли и зарубит меня своей раскладной лопаткой. Куда мне, шестидесяти трёх летнему пожилому человеку тягаться с ним молодым. Убьёт меня от злости, и поди сыщи потом старенького Евгения Борисовича в этой никому неизвестной, забытой Богом штольне. Мне уже не хотелось ни публикаций, ни признания, ничего. Сидел бы сейчас на нагретом солнышком камне, слушал бы кузнечиков и думал о караимах. Караимы.… Где сейчас мой вещмешок с рукописями?
Дыхание моё стало судорожным, в горле образовался комок, а из глаз, промывая тёмные канавки в осевшей на лице тырсе, к вискам покатились слезинки.
Вдруг, мне стало так невыносимо жаль самого себя, и почему-то очень захотелось борща с чесночными пампушками. Правой рукой я нащупал в кармане курточки пузырёк корвалола и прямо так, не разводя его водой, которая лежала сейчас где-то в вещмешке, накапал его себе прямо в рот.
– Одна, две, три, – считал я про себя разливающиеся по горлу резким мятным вкусом капли. Десять, одиннадцать, двенадцать, – на душе становилось спокойней, – тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь…
– Борисыч! Борисы-ы-ы-ыч! – вдруг услышал я хриплый голос Вольдемара, доносившийся откуда-то из глубины каменоломни.
От испуга я выронил из рук пузырёк, и душистое лекарство разлилось по моей груди.
– Вот и всё, – решил я, – вот и смерть моя пришла.
– Бори-и-и-и-сы-ы-ы-ы-ыч! – продолжал надрываться Вольдемар.
И вдруг, по его голосу, я с радостью понял, что настроен он не враждебно. Видимо сильно увлёкшись кладом своего дедушки-героя, он так и не понял, что собственно произошло. Приподнявшись на локтях, я хотел что-то крикнуть ему в ответ, но изо рта вырвался только резкий сухой кашель. Услышав его, Волька завопил ещё громче:
– Борисыч, ты жив? Где ты?
Под моим правым локтем лежало что-то твёрдое и больно давило мне в руку. Повернувшись на бок, я нащупал холодную сталь «шмайстера».
– О Боже! Сейчас Вольдемар увидит автомат, поймёт в чём дело, и тогда уж точно прибьёт меня. Обеими руками я принялся засыпать оружие в тырсу.
– Борисыч, – услышал я сиплый голос Вольдемара уже над самым ухом, – ты жив?
Вольдемар в полной темноте прокрался ко мне на ощупь.
– Я… я…, – заикаясь бормотал я, продолжая засыпать автомат.
– Что случилось, Борисыч?
– Я ничего не знаю, ничего не знаю, – испуганно закричал я, – я ничего не знаю-ю-ю-ю.
– Где «жук», Борисыч? – спросил Вольдемар – аккумулятор камнем разбило.
– Вот, вот, – протянул я ему фонарик, оттряхивая его от тырсы.
Нащупав в темноте мою руку, Вольдемар перехватил фонарик, несколькими энергичными движениями надавил кнопку генератора и посветил по сторонам. Я сразу же глянул на то место, где лежал «шмайстер». Его видно не было.
– Вставай, Борисыч, – сказал Волька и взял меня под локоть.
Я очень обрадовался тому, что моя шалость так просто сошла мне с рук, и хотя я находился сейчас в невыгодном для себя положении, я всё же решил поставить этого нахала Вольку на место. Отдернув руку, я с ехидством сказал ему:
– Вообще то, если вы помните, ещё недавно я был для вас папашей. Не так ли?
– Ладно тебе, Борисыч, повздорили немного, и будет, вставай.
Он снова взял меня под локоть.
Я очень не люблю, когда со мной разговаривают снисходительным тоном, поэтому, снова отдёрнув руку, сидя на холодном полу, я продолжал язвить:
– Ну что, как там документы нашего многоуважаемого дедушки? Нашлись, или как?
– Борисыч! Вставай давай! сказал Волька уже раздражённым тоном, даже не хватая меня за руку.
– Нет уж, позвольте! – не унимался я.
– Борисыч-ч-ч!
–И кто это дал вам право так со мной разговаривать?
– Да пошёл ты, старый козёл! – гаркнул Вольдемар, развернулся и пошёл куда-то в сторону.
Я уже хотел было разразиться проклятиями, дожив до преклонных лет, я ещё ни разу не слышал такого гнусного оскорбления в свой адрес. Набрав в лёгкие воздуха, я хотел крикнуть ему в след что-нибудь унизительное, но вовремя спохватился. Ведь Вольдемар уходил от меня с единственным оставшимся фонарём.
– Стойте, я пошутил! – закричал я вместо обидных слов, – повздорили, и хватит, это я пошутил так! Пошутил! Встав на ноги, я похромал вслед за Волькой.

При слабом свете «жучка», мы бродили взад-вперёд по штольням, пытаясь найти хоть один уцелевший ход который вывел бы нас обратно в систему Центральных Аджимушкайских каменоломен, но к нашему величайшему огорчению такого не оказалось. Надежда на освобождение из этого каменного мешка таяла с каждой минутой. Обследуя штольни, мы то и дело натыкались на фантики съеденных мною конфет, это значило, что тут мы уже были. Все ходы, ведущие в ту сторону, обрушились. Своего старенького вещмешка я тоже не обнаружил. Видимо, он оказался под одним из завалов. А вместе с ним и мои черновики. Результаты кропотливого многомесячного труда оказались похороненными под тоннами известняка. Хорошо, что хоть сам я остался жив. Зато тяжеленный рюкзак Вольдемара, оказался при нём. Чего он напихал в него, меня уже мало интересовало.
Выбившись из сил, мы присели на металлические ящики, которые выкопал Волька. Их оказалось три. Чтобы быть до конца честным перед Вольдемаром, я вытащил из карманов остатки леденцов и разделил их поровну, ведь сейчас, моя судьба была в руках этого бритого наголо, усатого человека в жёлтом комбинезоне.
– Вперёд надо идти, Борисыч, – посасывая конфету, произнёс Вольдемар в полной темноте, – обратно нам дороги нет.
Мы ещё посидели какое-то время молча, собрались и пошли. Вольдемар тащил на себе свой рюкзак, а мне даже в руки было взять нечего. Сначала я хотел откопать спрятанный мною немецкий автомат, но побоявшись неприятностей, оставил эту затею.
Мы долго шли, перехватывая друг у друга «жука», от его монотонного жужжания разболелась голова, а руки стали деревянными от постоянных нажиманий. И всё же – это был наш единственный лучик света в этом тёмном царстве, единственная надежда на спасение. Если бы не это крохотное изобретение величайшего ума человека, ни мне, ни Вольке гибели не миновать. Честь и хвала этому неизвестному изобретателю, который придумал такую замечательную вещь как этот фонарик. Низкий ему поклон!
Когда Вольдемар шагал впереди меня, мой взгляд постоянно натыкался на его рюкзак. Что он тащил в нём все эти длинные подземные километры? Что спрятал его дед в этих каменоломнях в годы военного лихолетья? Явно не свои документы. А уж не золото ли Одесского банка! Ведь его таки утеряли во время отступления 1941 года, и до сих пор никто не смог его найти. Да! Видимо, большим прохвостом был этот дедушка-художник. Забываясь, я несколько раз хотел спросить Вольку о содержимом рюкзака, но, вспомнив его безумные глаза, тут же осекался.
Шли мы очень долго, не замечая времени. Нас уже не интересовали ни стоявшие вдоль стенок полуторки, с доверху наполненными чем-то, накрытыми брезентом кузовами. Ни цистерны, с изображением жёлтого силуэта слона на боках – эмблемой химических войск. Ни нагрудные знаки, во множестве валяющиеся между камнями прямо под нашими ногами.
Иногда Вольдемар от усталости валился с ног, я тут же падал рядом, и мы засыпали, не видя снов. Но каждый раз, просыпаясь, он будил меня, и мы продолжали своё изнуряющее шествие. Хороший он всё-таки человек! Ведь мог запросто бросить ненужного ему старикашку тут, в сырой штольне, одного, умирать медленной мучительной смертью. Возможно, его растрогало то, что я поделился тем последним, что у меня было – конфетами. Бедный Вольдемар, в темноте он так и не заметил, что ему я подсунул «Дюшес», а себе оставил «Барбариски». За этот поступок совесть мучит меня по сей день. А может быть всё совсем по другому, и он тащил меня за собой только для того, чтобы я хоть иногда брал у него «жука» и освещал дорогу, давая передохнуть его рукам. Теперь это уже не важно.
Теперь мне кажется, что прошла целая вечность, перед тем как мы, совсем уже выбившиеся из сил, увидели перед собой синеватое пятно дневного света. Хрипя, мы ползли к нему, сдирая в кровь ладони об острые камни. Эти последние несчастные метры, казались нам бесконечными. Последнее, что я помню, это закат солнца, нежно розовый, такой милый сердцу закат. Потом – поросшее щетиной, запылённое, осунувшееся лицо Вольдемара с отсутствующим взглядом, какой-то шум и всё.
Сколько я пролежал в забытьи под открытым небом – я не знаю. Разбудил меня старый сухой татарин, пасший овец и случайно набредший на меня. Он тыкал меня в бок своей кривой деревянной палкой и приговаривал:
– Виставай, дарагой, виставай! Сафсем пианый, да?
Я всё ещё не мог прийти в себя. Сидя на земле, я, сильно щурясь, оглядывался по сторонам. От долгого пребывания под землёй глаза совсем отвыкли от солнечного света, и оно сильно слепило меня своими лучами.
– Сафсем пианый, да? – не унимался чабан, тыча в меня палкой.
Мне стало очень обидно, что какой-то там жалкий пастучишко считает меня, уважаемого человека, пьяницей, и тут я вспомнил адресованные мне Вольдемаром ещё там, под землёй, слова. Они пришлись как раз кстати.
– Да пошёл ты, старый козёл! – крикнул я пастуху в сердцах, встал на ноги и, пошатываясь, стал осматриваться.
– Защем ругашься? Нихарош шалавек! – бормотал себе под нос татарин, удаляясь.
Вольдемара и след простыл, а вместе с ним исчезла и разгадка тайны его дедушки-прохвоста. То место, откуда мы с ним выбрались самым невероятным образом, засыпалось и даже успело порасти молодой изумрудно-зелёной травкой. Сколько же я пролежал тут времени? Пытаясь хоть как-нибудь приметить это место, я осматривался по сторонам, но никаких достойных ориентиров не находил. Кругом меня лежала голая степь, только обруганный мною пастух медленно брёл вместе со своими овцами куда-то вдаль. Солнце, стоявшее в зените палило меня так нещадно, как будто хотело сделать то, что не сделали со мной каменоломни. Меня страшно мучила жажда, язык распух и прилип к нёбу. Я ещё раз посмотрел в сторону пастуха и его стада, он был уже далеко, и догонять его уже не было смысла.
– Эх! Зря я его так, – подумал я, – ведь у него наверняка есть с собой хоть немного водицы.
Постепенно моё зрение, привыкнув к солнечному свету, пришло в норму. И вдалеке я увидел узкую синюю полоску моря, а перед ней како-то небольшой городишко, рассыпавшийся своими светлыми домиками вдоль берега. До него было километра три, не меньше. Собрав последние силы, мучимый жаждой и палимый солнцем, я без остановок пошёл в его сторону.
Всё для меня тут казалось каким-то диким, неестественным: проезжающие по шоссе сверкающие машины, девушки в купальных костюмах и солнцезащитных очках, загорелые парни в шортах и панамах, рыжая кошка, гуляющие возле домов курицы, запах еды. Местность казалась мне знакомой, но где я нахожусь – я не понимал. Единственное, что меня успокаивало – это близость моря.
Прохожие, снующие мимо, как-то странно на меня поглядывали, улыбались и перешёптывались. Меня это очень сильно раздражало, но склочничать с ними я не стал. Я подсторожил одного парня лет пятнадцати, он гордо шагал мимо меня, держа в руке запотевшую банку пива, и всё никак не решался отхлебнуть из неё.
– Что это за город, сынок? – спросил я шёпотом, схватив его за руку повыше локтя.
Подросток дёрнулся от меня как от чёрта, расплескав при этом своё пиво.
– Ты чё, отец? – закричал он с явным московским акцентом.
– Какой это город, сынок? - ещё раз прошептал я.
– Феодосия! – сказал он удивлённо.
– Как? Как вы сказали? – В недоумении переспросил я его.
– Феодосия! – ещё раз повторил парень, уже собираясь идти дальше.
Он уже наконец-то поднёс банку с пивом к губам, но потом резко опустил её, и, уже уходя, обернулся и бросил мне:
– Пить надо меньше, папаша!
Не веря своим ушам, я как стоял, так и опустился на бордюр, и долго ещё сидел в таком положении, обхватив голову руками.
– Боже мой, – думал я, – ведь кто бы мог только подумать, что всё это на самом деле произошло со мной.
– Боже мой!!!
Мне сразу же стало невыносимо стыдно перед всеми теми людьми, над которыми я насмехался, когда они с пеной у рта доказывали мне, что из Керчи по подземному ходу можно легко добраться до Феодосии. Боже мой, как стыдно. В мыслях своих я уже хотел было пожелать себе провалиться под землю, но вспомнив своё недавнее путешествие, сразу же передумал и даже на всякий случай перекрестился. Увидев это, какая-то сердобольная женщина, проходившая мимо, бросила к моим ногам монетку в двадцать пять копеек. Звякнув об асфальт, монетка несколько раз прокатилась передо мной по кругу, и задребезжав, остановилась на месте, упав «орлом» кверху. Сразу я и не сообразил, что бы это значило, а поняв, поднялся на ноги и закричал этой нерадивой бабёнке вслед:
– Да за кого вы меня принимаете?! Я приличный человек!
И тут я увидел своё отражение в витрине какого-то кафе. И сразу же сконфузился. Передо мной стоял какой-то жалкий, потрепанный старикан с взлохмаченной шевелюрой, в которой застряли несколько крупных репейников. Борода, клочьями торчит во все стороны. Брюки разодраны, из огромной дыры на левой штанине выглядывает распухшее посиневшее колено. Под ногтями грязь. Но что больше всего бросалось в глаза – так это моё лицо. Выбравшись из подземелья, я в беспамятстве упал на бок и заснул, а безжалостное солнце спалило мне полфизиономии, и теперь одна её половина была бледной, как у мертвеца, а другая чуть ли не бордовой. Так стыдно как сейчас, мне ещё никогда не было стыдно!
Брошенная женщиной монетка вернула меня к моему обычному порядку мыслей. И я начал рассуждать логично. Первое, что я должен сделать – привести себя в порядок. Второе – вернуться домой. Третье – третье пока в голову не приходило, а о таких вещах, как жажда и голод я даже и не думал. Я настолько привык к этому за последнее время, что не отвлекался по этому поводу.
Для начала, так чтобы не попасться на глаза милиции, я прокрался к пляжу. Мне было так горестно смотреть на то, как передо мной брезгливо расступаются отдыхающие. Сняв с себя свои жалкие лохмотья, бывшие ещё совсем недавно новыми хорошими вещами, приобретенными мною в магазине «Всё по 10», я по пояс зашёл в прохладную воду и с наслаждением повалился на спину. Солнечные зайчики, прыгающие на волнах, приветливо подмигивали мне. Солёная морская вода приятно пощипывала мои изодранные ладони, локти и колени, за головой расплывался мутно-белый шлейф вымываемой из волос тырсы. Как следует отмывшись и вычесав из волос репейник, я вышел из воды и прилёг обсушиться на бетонном парапете. Лёжа я стал думать о том, как же мне добраться домой. Ничего подходящего, кроме как добираться на попутках, я придумать не мог. В кармане моей курточки, которую пришлось выбросить ещё в степи, я нашёл всего три гривны шестьдесят копеек, плюс те двадцать пять, которые бросила та тётка – уже три, восемьдесят пять. Этого мне не хватило бы даже на пирожок с мясом, их продавали тут просто по астрономической цене в 5 гривен.
– Кому нужен жалкий потрепанный старикан, - думал я, отрывая изодранные штанины так, чтобы из брюк получились шорты, - кто повезёт меня в Керчь за эти жалкие гроши? Пешком я не дойду, а просить милостыни – так это, простите, ниже моего достоинства.
Надев шорты, я машинально сунул руки в карманы и…
О чудо! Ведь всё-таки есть же Бог на Свете!
В карманах брюк, ставших шортами, я нащупал пальцами несколько орденов, которые по счастливой случайности там завалялись. Я даже и не припомню, как они туда попали. Наверное, на одной из наших с Вольдемаром стоянок, я, в полусне-полубреду поднимал их с пола и засовывал в карманы, принимая их за леденцы. Вот так да! Вот это удача!
Но, к моему горькому сожалению, уже очень скоро мне пришлось очень сильно разочароваться. Туристы, которым я пытался продать награды, принимая меня за бродягу, не хотели давать мне за них и половины запрошенной мною цены. И хотя это были очень дорогие ордена Ленина – на закрутке, денег, вырученных за них, мне хватило только на билет до Керчи и на то, чтобы хоть немного перекусить. А ведь при других обстоятельствах, продав эти награды, я вполне мог бы приобрести себе какой-нибудь недорогой автомобиль.
В Приморском (так назывался этот населённый пункт, приезжий парень ошибочно сказал мне, что я в Феодосии) я зашёл в придорожный магазинчик. Купил там курочку гриль, плавленый сырок и, чтобы хоть как-то успокоить нервы и снять стресс, бутылку водки. Усевшись на бордюр, я залпом осушил треть бутылки, разорвал горячую фольгу и, обжигая пальцы, принялся поедать курицу. Наверное, это было самое вкусное блюдо, что я пробовал за всю свою жизнь. Не обращая внимания на жир, текший по рукам и по бороде, курицу я буквально проглотил, обглодав все косточки и даже повыгрызав в них мягкие места. Бродячим собакам, гулявшим вокруг и укоризненно на меня посматривающим, я практически ничего не оставил. Когда я долизывал фольгу, подошёл мой автобус, и мне пришлось, бросив её тут же возле бордюра, стремглав бежать к нему, чтобы он не ушёл без меня. Усевшись на самое последнее сиденье, я ещё раз посмотрел туда, где только что трапезничал. Большая лохматая собака собирала с асфальта остатки куриных костей, а две, чуть поменьше, уже рвали недолизанную мною обёртку. Автобус тронулся, и вся эта картина быстро скрылась из вида.
Украдкой, чтобы не видели остальные пассажиры, я допил водку, зажёвывая её сырком, сунул бутылку под кресло и безразлично отвернулся к окну. Перед глазами мелькали унылые степные пейзажи, а по моим щекам, смешиваясь с куриным жиром, текли слёзы. Это были слёзы радости, слёзы умиления и горькой обиды на судьбу, сыгравшую со мной такую злую шутку. Так и проплакал я всю дорогу.
Не помню, как добрался до своей квартиры. Даже не раздеваясь, я повалился на диван и заснул. Спал я почти двое суток, спал беспокойно, постоянно вздрагивая и просыпаясь. Меня мучили кошмары.
Мне снилось, что я стою один посреди штольни, и вдруг, под ритмичное жужжание «жука», из щели оставшейся между стеной и дверью, жонглируя патсумками и игрушечными швейными машинками, по одному выскакивают карлики-диверсанты в своих довоенных цирковых костюмах, и начинают своё дьявольское представление. Подпрыгивая аж до самого потолка штольни, они то становятся в какие-то немыслимые пирамиды, то показывают всевозможные акробатические трюки, при этом (приснится же такое) занимаясь непотребством. Всё это продолжается довольно долго, пока дверь с грохотом не отъезжает в сторону. Из-за неё выходит синий нарисованный Сталин и лопатой разгоняет всю эту клоунаду. Карлики, извиваясь, падают на пол и корчась, прямо на глазах превращаются в скелеты. Тогда Сталин бросает лопату, вынимает из кармана своего френча яблоко, откусывает его и, хитро подмигивая мне глазом, говорит голосом Вольдемара:
– А это, папаша, уже не ваше дело!
Оцепенев от страха, я не могу пошевелиться, а Сталин, на ходу жуя яблоко, не спеша приближается ко мне, и как это часто бывает во снах, медленно превращается в Вольку. На его плечах уже висит набитый чем-то тяжёлый рюкзак. Вольдемар проходит мимо меня, залазит на большущего, неизвестно откуда взявшегося жёлтого слона, и уезжает на нём куда-то вглубь каменоломен. А я, вальсируя с баллоном из-под газа, пытаюсь его догнать и кричу, что есть сил:
– Я пошутил! Я пошутил!
Когда я уже почти его догоняю, Вольдемар оглядывается и, вздёргивая руку в фашистском приветствии, кричит мне:
– Да пошёл ты, старый козёл!
После этих слов он превращается в скелет германского офицера, а слон всё идёт и идёт по штольне, неся на себе мертвеца. В какой-то момент поднятая рука в кожаной перчатке касается потолка, и он с грохотом обваливается. От ужаса я вздрагиваю и просыпаюсь. Но уснув, опять вижу всё тот же сон. Этот кошмар преследует меня до сих пор.
Оправившись от простуды, приключившейся со мной за время пребывания под землёй, я как следует подготовился, и снова поехал в Аджимушкай. Но сколько я не силился найти то место, где был рисунок Сталина, найти его я не смог. В нижних штольнях, видимо одновременно с отрезавшим нас завалом, кое-где произошли обвалы кровли. Наверное, и то место оказалось под одним из них. Потеряв надежду отыскать его, я выбрался наружу и поспешил в музей. Рабочий день его уже закончился, и сотрудники просто сидели на крыльце попивая пиво. Вкратце я поведал им свою невероятную историю, и даже любезно предложил всего за 1000 $ (мне очень хотелось вернуть хоть часть денег за проданые мною за бесценок ордена) примерно показать то место, откуда мы с Волькой попали в неизвестную штольню. Но работники музея лишь посмеялись над бедным стариком, и сказали, что вся эта история только курам на смех, и что в подобную чушь они давно уже не верят. Обидевшись, я таки ушёл ни с чем.
Спустя месяц, я ездил под Феодосию. Хотел найти ту дыру, из которой мы с Вольдемаром выбрались на свободу, но, как я уже говорил, ориентиров там никаких не было, и найти её не удалось. Правда я встретил того разбудившего меня пастуха. Обрадовавшись, я попросил его, чтобы он отвёл меня туда, где мы с ним в первый раз встретились. Но пастух, видимо узнав меня, только и сказал:
– Нехорош шалавек, – и больше не стал со мной разговаривать.
Так судьба ещё раз жестоко наказала меня за мою вспыльчивость. Так закончилась эта, на первый взгляд невероятная история, до сих пор не дающая мне покоя.

Может быть, когда-нибудь в будущем, какой-нибудь молодой исследователь каменоломен выхватит лучом своего фонаря из темноты рисунок склонившегося над яблонькой Сталина. И тогда все сразу же вспомнят, что есть на белом свете такой человек, труженик науки, писатель-краевед Евгений Борисович Седовласов. Возможно, будет уже поздно, и признание, как и ко многим великим людям, придёт ко мне только после смерти. Но я искренне надеюсь, что мой скромный труд сослужит хорошую службу для дальнейших подземных исследований.

С уважением, Е.Б. Доппельштамп.
01.11.2008 г.

 

 
 Комментарии
Lantern | 09.04.2010 15:35    
Хорош сюжетец для очередного кино а-ля ШтОльня
 
ося | 08.05.2011 13:46    
Где-то в 1970-х Силами наших спелеологов проводились исследования и съемка плана Акмонайских катакомб. Я тогда работал , и приехать смог только через несколько дней. Со мной в одном поезде совершенно случайно был Глеб Сакович - известнейшая в Киеве личность. Он был на те года диггер - одиночка. Хоть и кандидат математических наук. Короче , когда мы пришли в подземный лагерь , то оказались просто никому не нужные. Все группы были в работе , и принимать нас никто не захотел. Всей экспедицией руководила Тамара Крапивникова. Мы с ней договорились , что организуем свою собственную группу , и будем сами вести исследование какого-нибудь участка. Ну все рассказывать - такая же статья по размерам. Короче , мы совершенно случайно напоролись на участок , который почему-то остался незамеченным. Там мы нашли большой зал , на стенах которого были рисунки черным углем медсестры , и портрет Сталина. Вдоль стен были полу-сгнившие лавки , а под ними ящики с патронами , гранатами и противо-какие-то мины - Этакие жестяные " торты".Наш план Тамара сумела " вкамералить" в общий план катакомб. Не без проклятий в наш адрес - мы брали обратные замеры азимутов . В 1973 году я убедил свою девушку поехать туда , и , как ни странно , еще раз нашел это место. Судя по сохранности оружия , там никто не был. Вполне возможно , этот участок до сих пор цел, и не разворован.
 
vzverev | 04.09.2012 22:08    
Чё-то какая-то неправдивая история получается...
Если учесть, что между Аджим-Ушкаем и Приморским расстояние более 100 км, то при средней скорости в 5 км/ч выбираться из подземелья пришлось бы не менее 20 дней... без воды... сося сладкие конфеты... Да и двигаться 5 км/ч под землёй нереально, так что потребовался бы целый месяц... Кроме того, я чё-то не слышал чтобы немцы во время войны устраивали склады с оружием в каменоломнях где оборонялось более 10000 бойцов РККА... На художественный рассказ можно натянуть, но как на реальную историю - никак...
 

 

 

Добавление комментариев доступно только зарегистрированным пользователям!

 

 

   Copyright © 2001-2016 ACIS